Л.К.

Когда я уйду,
Я оставлю мой голос
На чёрном кружке.
Заведи патефон,
И вот
Под иголочкой,
Тонкой, как волос,
От гибкой пластинки
Отделится он.

Немножко глухой
И немножко картавый,
Мой голос
Тебе прочитает стихи,
Окликнет по имени,
Спросит:
“Устала?”
Наскажет
Немало смешной чепухи.

И сколько бы ни было
Злого,
Дурного,
Печалей,
Обид,-
Ты забудешь о них.
Тебе померещится,
Будто бы снова
Мы ходим в кино,
Разбиваем цветник.
Лицо твоё
Тронет волненья румянец,
Забывшись,
Ты тихо шепнёшь:
“Покажись!..”

Пластинка хрипнет
И окончит свой танец,
Короткий,
Такой же недолгий,
Как жизнь.

Read More

Как побил государь
Золотую Орду под Казанью,
Указал на подворье свое
Приходить мастерам.
И велел благодетель,-
Гласит летописца сказанье,-
В память оной победы
Да выстроят каменный храм.

И к нему привели
Флорентийцев,
И немцев,
И прочих
Иноземных мужей,
Пивших чару вина в один дых.
И пришли к нему двое
Безвестных владимирских зодчих,
Двое русских строителей,
Статных,
Босых,
Молодых.

Лился свет в слюдяное оконце,
Был дух вельми спертый.
Изразцовая печка.
Божница.
Угар я жара.
И в посконных рубахах
Пред Иоанном Четвертым,
Крепко за руки взявшись,
Стояли сии мастера.

“Смерды!
Можете ль церкву сложить
Иноземных пригожей?
Чтоб была благолепней
Заморских церквей, говорю?”
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
“Можем!
Прикажи, государь!”
И ударились в ноги царю.

Государь приказал.
И в субботу на вербной неделе,
Покрестись на восход,
Ремешками схватив волоса,
Государевы зодчие
Фартуки наспех надели,
На широких плечах
Кирпичи понесли на леса.

Мастера выплетали
Узоры из каменных кружев,
Выводили столбы
И, работой своею горды,
Купол золотом жгли,
Кровли крыли лазурью снаружи
И в свинцовые рамы
Вставляли чешуйки слюды.

И уже потянулись
Стрельчатые башенки кверху.
Переходы,
Балкончики,
Луковки да купола.
И дивились ученые люди,
Зане эта церковь
Краше вилл италийских
И пагод индийских была!

Был диковинный храм
Богомазами весь размалеван,
В алтаре,
И при входах,
И в царском притворе самом.
Живописной артелью
Монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело
Византийским суровым письмом…

А в ногах у постройки
Торговая площадь жужжала,
Торовато кричала купцам:
“Покажи, чем живешь!”
Ночью подлый народ
До креста пропивался в кружалах,
А утрами истошно вопил,
Становясь на правеж.

Тать, засеченный плетью,
У плахи лежал бездыханно,
Прямо в небо уставя
Очесок седой бороды,
И в московской неволе
Томились татарские ханы,
Посланцы Золотой,
Переметчики Черной Орды.

А над всем этим срамом
Та церковь была –
Как невеста!
И с рогожкой своей,
С бирюзовым колечком во рту,-
Непотребная девка
Стояла у Лобного места
И, дивясь,
Как на сказку,
Глядела на ту красоту…

А как храм освятили,
То с посохом,
В шапке монашьей,
Обошел его царь –
От подвалов и служб
До креста.
И, окинувши взором
Его узорчатые башни,
“Лепота!” – молвил царь.
И ответили все: “Лепота!”

И спросил благодетель:
“А можете ль сделать пригожей,
Благолепнее этого храма
Другой, говорю?”
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
“Можем!
Прикажи, государь!”

И ударились в ноги царю.
И тогда государь
Повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церковь
Стояла одна такова,
Чтобы в Суздальских землях
И в землях Рязанских
И прочих
Не поставили лучшего храма,
Чем храм Покрова!

Соколиные очи
Кололи им шилом железным,
Дабы белого света
Увидеть они не могли.
И клеймили клеймом,
Их секли батогами, болезных,
И кидали их,
Темных,
На стылое лоно земли.

И в Обжорном ряду,
Там, где заваль кабацкая пела,
Где сивухой разило,
Где было от пару темно,
Где кричали дьяки:
“Государево слово и дело!”-
Мастера Христа ради
Просили на хлеб и вино.

И стояла их церковь
Такая,
Что словно приснилась.
И звонила она,
Будто их отпевала навзрыд,
И запретную песню
Про страшную царскую милость
Пели в тайных местах
По широкой Руси
Гусляры.

Read More

В камышах просохли почки,
Зацвели каштаны в Тусе
Плачет розовая дочка
Благородного Фирдуси:

“Больше куклы мне не снятся –
Женихи густой толпою
У дверей моих теснятся,
Как бараны к водопою.

Вы, надеюсь, мне дадите
Одного назвать желанным.
Уважаемый родитель,
Как дела с моим приданым?”

Отвечает пылкой дочке
Добродетельный Фирдуси:
“На деревьях взбухли почки,
В облаках курлычут гуси.

В вашем сердце полной чашей
Ходит паводок весенний,
Но, увы, к несчастью ваши
Справедливы опасенья.

В нашей бочке мерка риса,
Да и то еще едва ли
Мы куда бедней, чем крыса,
Что живет у нас в подвале.

Но уймите, дочь, досаду,
Не горюйте слишком рано.
Завтра утром в засаду
За сказания Ирана.

За богов и за героев,
За сраженье и победы.
И старания утроив,
Их закончу до обеда.

Чтобы вился стих чудесный
Легким золотом по черни,
Чтобы шах прекрасной песней
Насладился в час вечерний.

Шах прочтет и с караваном
Круглых войлочных верблюдов
Нам пришлет цветные ткани
И серебряные блюда.

Шелк и бисерные нити,
И мускат с имбирем пряным
И тогда кого хотите
Назовете вы желанным.”

В тростниках размокли кочки,
Отцвели каштана в Тусе.
И опять стучится дочка
К благородному Фирдуси:

“Третий месяц вы не спите
За своим занятьем странным.
Уважаемый родитель,
Как дела с моим приданым?

Поглядевши как пылает
Огонек у вас ночами,
Все соседи пожимают
Угловатыми плечами.”

Отвечает пылкой дочке
Рассудительный Фирдуси:
“На деревьях мерзнут почки,
В облаках умолкли гуси,

Труд – глубокая криница.
Зачерпнул я влаги мало
И алмазов на страницах
Лишь немного заблистало.

Не волнуйтесь, подождите.
Год я буду неустанным
И тогда кого хотите
Назовете вы желанным.”

Через год просохли кочки,
Зацвели каштаны в Тусе
И опять стучится дочка
К терпеливому Фирдуси.

“Где же бисерные нити
И мускат с имбирем пряным?
Уважаемый родитель,
Как дела с моим приданым?

Женихов толпа устала
Ожиданием томиться.
Иль опять алмазов мало
Заблистало на страницах?”

Отвечает гневной дочке
Опечаленный Фирдуси:
“Поглядите в эти строчки.
Я за труд взялся не труся,

Но должны еще чудесней
Быть завязки приключений,
Чтобы шах прекрасной песней
Насладился в час вечерний.

Не волнуйтесь, подождите,
Разве каплет над Ираном?
Будет день – кого хотите
Назовете вы желанным”.

Баня старая закрылась
И открылся новый рынок,
На макушке засветилась
Тюбетейка из сединок.

Чуть ползет перо поэта
И поскрипывает тише,
Чередой проходят лета,
Дочка ждет, Фирдуси пишет.

В тростниках размокли кочки,
Отцвели каштана в Тусе.
Вновь стучится злая дочка
К одряхлевшему Фирдуси:

“Жизнь прошла, а вы сидите
Над писаньем окаянным.
Уважаемый родитель,
Как дела с моим приданым?

Вы как заяц поседели,
Стали злым и желтоносым,
Вы над песней просидели
Двадцать зим и двадцать весен.

Двадцать раз любили гуси,
Двадцать раз взбухали почки.
Вы оставили, Фирдуси,
В старых девах вашу дочку.”

“Будут груши, будут фиги
И халаты, и рубахи.
Я вчера окончил книгу
И с купцом отправил шаху,

Холм песчаный не остынет
За дорожным поворотом –
Тридцати странников пустыни
Подойдут к моим воротам.”

Посреди придворных, близких
Шах сидел в своем серале.
С ним лежали одалиски
И скопцы ему играли.

Шах глядел как пляшут триста
Юных дев и бровью двигал.
Переписанную чисто
Звездочет приносит книгу:

“Шаху прислан дар поэтом,
Стихотворцем поседелым.
Шах сказал: “Ну разве это
Государственное дело?

Я пришел к моим невестам,
Я сижу в моем гареме.
Здесь читать совсем не место
И писать совсем не время.

Я потом прочту записки,
Не большая в том утрата.”
Улыбнулись одалиски,
Захихикали кастраты.

В тростниках просохли кочки,
Зацвели каштаны в Тусе.
Кличет сгорбленную дочку
Добродетельный Фирдуси:

“Сослужите службу ныне
Старику, что видит худо.
Не идут ли по долине
Тридцать войлочных верблюдов?”

“Не бегут к дороге дети,
Колокольцы не бренчали.
В поле только легкий ветер
Разметает прах песчаный”.

На деревьях мерзнут почки,
В облаках умолкли гуси
И опять взывает к дочке
Опечаленный Фирдуси:

“Я сквозь бельма старец древний
Вижу мир, как рыба в тине.
Не стоит ли у деревни
Тридцать странников пустыни?”

“Не бегут к дороге дети,
Колокольцы не бренчали.
В поле только легкий ветер
Разметает прах песчаный”.

Вот посол, пестро одетый,
Все дома обходит в Тусе:
“Где живет звезда поэтов,
Ослепительный Фирдуси?

Вьется стих его чудесный
Легким золотом по черни.
Падишах прекрасной песней
Насладился в час вечерний.

Шах в дворце своем и ныне.
Он прислал певцу оттуда
Тридцать странников пустыни,
Тридцать войлочных верблюдов.

Ткани солнечного цвета,
Полосатые бурнусы…
Где живет звезда поэтов
Ослепительный Фирдуси?”

Стон верблюдов горбоносых
У ворот восточных где-то,
А из западных выносят
Тело старого поэта.

Бормоча и приседая,
Как рассохшаяся бочка,
Караван встречать седая
На крыльцо выходит дочка:

“Ах, медлительные люди,
Вы немножко опоздали.
Мой отец носить не будет
Ни халатов, ни сандалей,

Если сшитые иголкой
Платья нашивал он прежде,
То теперь он носит только
Деревянные одежды.

Если раньше в жажде горькой
Из ручья черпал рукою,
То теперь он любит только
Воду вечного покоя.

Мой жених крылами чертит
Страшный след на поле бранном,
Джина близкой-близкой смерти
Я зову своим желанным.

Он просить за мной не будет
Ни халатов, ни сандалий.
Ах, медлительные люди,
Вы немножко опоздали…”

Встал над Тусом вечер синий
И гурьбой идут оттуда
Тридцать странников пустыни,
Тридцать войлочных верблюдов.

[Расшифровано с диска 33Д-025787/88 1977 год.
“Читает Татьяна Доронина”]

Read More

Экой снег какой глубокий!
Лошадь дышит горячо.
Светит месяц одинокий
Через левое плечо.

Пруд окован крепкой бронью,
И уходят от воды
Вправо – крестики вороньи,
Влево – заячьи следы.

Гнется кустик на опушке,
Блещут звезды, мерзнет лес,
Тут снимал перчатки Пушкин
И крутил усы Дантес.

Раздается на полянке
Волчьих свадеб дальний вой.
Мы летим в ковровых санках
По дороге столбовой.

Ускакали с черноокой
И – одни… Чего ж еще?
Светит месяц одинокий
Через левое плечо.

Неужели на гулянку
С колокольцем под дугой
Понесется в тех же санках
Завтра кто-нибудь другой?

И усы ладонью тронет,
И увидит у воды
Те же крестики вороньи,
Те же заячьи следы?

На березах грачьи гнезда
Да сорочьи терема?..
Те же волки, те же звезды,
Та же русская зима!

На погост он мельком глянет,
Где ограды да кресты.
Мельком глянет, нас помянет:
Жили-были я да ты!..

И прижмется к черноокой,
И задышит горячо.
Глянет месяц одинокий
Через левое плечо.

Read More

Белый цвет вишневый отряхая,
Стал Петро перед плетнем коханой,
Он промолвил ей, кусая губы:
– Любишь ты меня или не любишь?
Прогулял я бритву-самобрейку,
Прогулял я трубку-носогрейку.
Что ж! В корчме поставлю шапку на кон
И в леса подамся, к гайдамакам!

– Уходи, мужик, – сказала Ганна, –
Я кохаю не тебя, а пана. –
И шепнула, сладко улыбаясь: –
Кровь у пана в жилах – голубая!

Два денька гулял казак. На третий
У криницы ночью пана встретил,
И широкий нож по рукоятку
Засадил он пану под лопатку.

Белый цвет вишневый отряхая,
Стал Петро перед плетнем коханой,
А у Ганны взор слеза туманит,
Ганна руки тонкие ломает:
– Ты скажи, казаче, – молит Ганна, –
Не встречал ли ты дорогой пана?

Тонкий нож в чехле кавказском светел.
Отвечает ей казак: – Не встретил. –
Нож остер, как горькая обида.
Отвечает ей казак: – Не видел. –
Рукоятка у ножа резная.
Отвечает ей казак: – Не знаю.
Только ты пустое толковала,
Будто кровь у пана – голубая!

Read More

Подгулявший шутник, белозубый, как турок,
Захмелел, прислонился к столбу и поник.
Я окурок мой кинул. Он поднял окурок,
Раскурил и сказал, благодарный должник:

“Приходи в крематорий, спроси Иванова,
Ты добряк, я сожгу тебя даром, браток”.
Я запомнил слова обещанья хмельного
И бегущий вдоль потного лба завиток.

Почтальоны приходят, но писем с Урала
Мне в Таганку не носят в суме на боку.
Если ты умерла или ждать перестала,
Разлюбила меня,- я пойду к должнику.

Я приду в крематорий, спущусь в кочегарку,
Где он дырья чинит на коленях штанов,
Подведу его к топке, пылающей жарко,
И шепну ему грустно: “Сожги, Иванов!”

Read More

Вот и вечер жизни. Поздний вечер.
Холодно и нет огня в дому.
Лампа догорела. Больше нечем
Разогнать сгустившуюся тьму.

Луч рассвета, глянь в мое оконце!
Ангел ночи! Пощади меня:
Я хочу еще раз видеть солнце –
Солнце первой половины Дня!

Read More

Недобрый дух повел меня,
Уже лежащего в могиле,
В страну подземного огня,
Которой Данте вел Вергилий.

Из первого в девятый круг
Моя душа была ведома –
Где жадный поп, и лживый друг,
И скотоложец из Содома.

Я видел гарпий в том леске.
Над тем узилищем, откуда
В нечеловеческой тоске
Бежал обугленный Иуда.

Колодезь ледяной без дна,
Где день за днем и год за годом,
Как ось земная, Сатана,
Простерт от нас до антиподов.

Я грешников увидел всех:
Их пламя жжет и влага дразнит,
Но каждому из них за грех
Дан только ужас вечной казни.

– Где мне остаться?- я спросил
Ведущего по адским стогнам.
И он ответил:- Волей сил
По всем кругам ты будешь прогнан.

Read More

Много видевший, много знавший,
Знавший ненависть и любовь,
Всё имевший, всё потерявший
И опять всё нашедший вновь.

Вкус узнавший всего земного
И до жизни жадный опять,
Обладающий всем и снова
Всё боящийся потерять.

Read More