Севилья – башенка
в зазубренной короне.

“Севилья ранит.
Кордова хоронит.”

Севилья ловит медленные ритмы,
и, раздробясь о каменные грани,
свиваются они, как лабиринты,
как лозы на костре.

“Севилья ранит.”

Ее равнина, звонкая от зноя,
как тетива натянутая, стонет
под вечно улетающей стрелою
Гвадалквивира.

“Кордова хоронит.”

Она смешала, пьяная от далей,
в узорной чаше каждого фонтана
мед Диониса,
горечь Дон-Хуана.

“Севилья ранит.
Вечна эта рана.”

Read More

И тополя уходят,
но след их озерный светел.

И тополя уходят,
но нам оставляют ветер.

И ветер умолкнет ночью,
обряженный черным крепом.
Но ветер оставит эхо,
плывущее вниз по рекам.

А мир светляков нахлынет –
и прошлое в нем потонет.

И крохотное сердечко
раскроется на ладони.

Read More

Море смеется
у края лагуны.
Пенные зубы,
лазурные губы…

– Девушка с бронзовой грудью,
что ты глядишь с тоскою?

– Торгую водой, сеньор мой,
водой морскою.

– Юноша с темной кровью,
что в ней шумит не смолкая?

– Это вода, сеньор мой,
вода морская.

– Мать, отчего твои слезы
льются соленой рекою?

– Плачу водой, сеньор мой,
водой морскою.

– Сердце, скажи мне, сердце,-
откуда горечь такая?

– Слишком горька, сеньор мой,
вода морская…

А море смеется
у края лагуны.
Пенные зубы,
лазурные губы.

Перевод Гелескула

Read More

(Перевод И.Тыняновой)

Когда умру,
схороните меня с гитарой
в речном песке.

Когда умру…
В апельсиновой роще старой,
в любом цветке.

Когда умру,
буду флюгером я на крыше,
на ветру.

Тише…
когда умру!

Read More

…И в полночь на край долины
увел я жену чужую,
а думал – она невинна.

То было ночью Сант-Яго –
и, словно сговору рады,
в округе огни погасли
и замерцали цикады.
Я сонных грудей коснулся,
последний проулок минув,
и жарко они раскрылись
кистями ночных жасминов.
А юбки, шурша крахмалом,
в ушах у меня дрожали,
как шелковая завеса,
раскромсанная ножами.
Врастая в безлунный сумрак,
ворчали деревья глухо,
и дальним собачьим лаем
за нами гналась округа.

За голубой ежевикой
у тростникового плеса
я в белый песок впечатал
ее смоляные косы.
Я сдернул шелковый галстук.
Она наряд разбросала.
Я снял ремень с кобурою,
она – четыре корсажа.
Ее жасминная кожа
светилась жемчугом теплым,
нежнее лунного света,
когда скользит он по стеклам.
А бедра ее метались,
как пойманные форели,
то лунным холодом стыли,
то белым огнем горели.
И лучшей в мире дорогой
до первой утренней птицы
меня этой ночью мчала
атласная кобылица…

Тому, кто слывет мужчиной,
нескромничать не пристало.
И я повторять не стану
слова, что она шептала.
В песчинках и поцелуях
она ушла на рассвете.
Кинжалы трефовых лилий
вдогонку рубили ветер.
Я вел себя так, как должно,-
цыган до смертного часа.
Я дал ей ларец на память
и больше не стал встречаться,
запомнив обман той ночи
в туманах речной долины,-
она ведь была замужней,
а мне клялась, что невинна.

Перевод А.Гелескула

Read More

Мальчик искал свой голос,
спрятанный принцем-кузнечиком.
Мальчик искал свой голос
в росных цветочных венчиках.

– Сделал бы я из голоса
колечко необычайное,
мог бы я в это колечко
спрятать свое молчание.

Мальчик искал свой голос
в росных цветочных венчиках,
а голос звенел вдалеке,
одевшись зеленым кузнечиком.

Read More

Смерть вошла
и ушла
из таверны.

Черные кони
и темные души
в ущельях гитары
бродят.

Запахли солью
и женской кровью
соцветия зыби
нервной.

А смерть
все выходит и входит,
выходит и входит…

А смерть
все уходит –
и все не уйдет из таверны.

Read More